chaotic good

уже третий год, весной и летом, по вечерам, без особой регулярности кто-то играет на саксофоне. иногда мне даже кажется, что звук доносится с крыши.

( стихотворение )

"Оно, положим, жажда к просвещению неумеренная; но ведь просветился, и довольно. Зачем же злоупотреблять?"


мда. привет:)

после кусков Насыщенной Жизни неизбежно приходит злобный отходняк. и вроде бы все прекрасно и именно то, чего я столько ждал. и тебе лес с грибами, бесконечно падающими листьями и невыносимо прекрасными болотами, и тебе новые люди с водкой, и старые без водки, и разговоры умные, и тебе тренировки и мокрое кимоно после них... все отлично, все идет по плану, чего еще.
а вот выйдешь из маршрутки около дома, посмотришь на набивное небо с кружочком луны и хочется начать тихо-тихо скулить. а вдоль дороги к осени как назло выросли ужасные грибы, белые с черными пластинками под шляпкой, траурные и омерзительные, как начавший разлагаться труп. городские такие грибы - сразу понятно, куда попал. а окна над газоном мерцают мертвым синим светом, поливают им городские грибы. и тоже становится ясно. для пущей красоты можно было бы заглянуть в окно и посмотреть на серые от освещения лица, но лучше не стоит. то, что осталось от людей к концу трудового дня, торопливо сползается к дверям подъездов, или, простите, парадных. светят яркими фонарями стройки.
еще чуть больше года назад у меня была великолепная фоллаутовская пустошь, wasteland, которую по осени заливало ярко-синим и ярко-оранжевым, в кустах стояли бетонные короба, валялось ржавое железо мотками, и местами попадались квадратные ямы, залитые черной полупрозрачной водой. там было прекрасно бродить и думать, а когда устанешь, садиться и смотреть, как солнце сначала разливается по горизонту, а с него медленно, по капле, стекает в лахтинский разлив.
прошлой зимой там появились краны, и быстро, как те мерзкие грибы, стали расти блочные дома. сейчас там еще не жилой, но очень человечий городок, со светофорами, дорогами и даже автобусными остановками. пока что там еще нет людей и можно ночью кататься на велосипеде по темным пустынным дорогам. но скоро и это кончится.
я все это успеваю вспомнить пока, как и все остальные, сползаюсь к двери подъезда. или парадной. в лифте пахнет людьми. теми, с которыми я так редко встречался в моей сборке мира в течение последних трех лет. сейчас часто. сейчас они стали замечать меня и даже здороваться.
ключ со скрежетом проворачивает регельный замок, я захожу к себе, в темную квартиру, наполненную чужими снами, уже начавшими просачиваться сквозь стены. коты мавчут, вода из крана капает с грохотом в жестяную ванну. когда-то у меня была чугунная и было не так слышно.
мне все время интересно, а как же другие, они тоже цепляются взглядом за такие странные обычные вещи, они тоже смотрят на меня гадая, где же у нас точка соприкосновения? особенно мне это интересно, когда я еду в маршрутке, весь грязный и в камуфле, а рядом сидит гламурная девочка и увлеченно пялится на свои ногти. и я разрываюсь между желанием подумать, какая она дура, и мыслью, что, возможно, завтра она соберет рюкзак и в таком же камуфле поедет лазать по лесу. это для примера. впрочем, когда она выходит, она так виляет своими стрингами, зацепленными за нижние ребра, что я все же решаю что дура. а может ошибаюсь.
и еще мне интересно, а как там у них, когда я прихожу домой, когда у меня тихо, а от соседей несет едой, детскими визигами, бормотанием телевизора и скрипом кровати. хоть бы смазали что ли. или болты подтянули. или ложились бы на пол.
так вот, я захожу в квартиру, наступаю на кота в темноте, потом иду на кухню и наливаю в турку остывший чай, чтобы разогреть. у меня дед всегда грел чай в турке и мне казалось это глупым. но запах чая, разогретого в турке другой, чем у свежего и напоминает о детстве, которое я слегка ненавижу. поэтому я пью разогретый чай. с чашкой я выхожу на балкон, закуриваю, а там все та же луна на набивном небе. и понимаю, что этот вопрос больше уж нельзя оттянуть.
и спрашиваю себя, почему, когда я себя придумывал, я пожертвовал натуральностью в пользу некоторого позерства, в пользу странного, но несовместимого с этим миром. я спрашиваю, а зачем мне моя насыщенная жизнь и что изменилось. и еще, если забить жизнь под завязку событиями, это просто думать будет некогда или все же полегчает. от насыщенности. да я из тех дураков, что задают вопрос о смысле жизни. вы смейтесь, смейтесь, а мне как-то с этим надо жить.

необычайно паршиво.

не ломается. ничего не ломается.
мне в детстве говорили, что надо быть гибким. живое - гибкое. твердое - мертвое.
чтож, будем живыми.

ночью ветер шелестит, да плачет под окном беременная кошка. в ванной стекают по стеклу медленные капли. слышно. сверху раздается ритмичный скрип. ночью теряется ощущение замкнутого пространства квартиры и странно завораживает мысль, что так близко у меня над головой; слышны даже вздохи, стоны. но хуже всего этот ритмичный скрип. он доводит, медленно и противно, только его слышно. и не ломается, ничего не ломается, поэтому никуда не деться от этого скрипа. и хорошо, что через некоторое время раздается победный вопль. становится тихо. снова слышен ветер и кошка.

она отвечает, мол, а собственно, кто мне сказал, что она меня когда-либо любила. и я замираю, пытаюсь задержать дыхание, придумать что-то расслабленое и циничное, и придумываю конечно, а она радуется, что у нас такая взаимность. но когда хлопает дверь и я остаюсь один, и вспоминаю про ночь, когда кошку и ветер не слышно из-за скрипа, тогда я вцепляюсь пальцами в косяк и жду, когда же сломается. но ничего не ломается, лишь продолжает пульсировать в висках и в венах на запястьях.

а потом заканчивается день, заканчивается пиво и метро впридачу. я иду домой пешком, меня гипнотизирует звук моих собственных шагов. наверху слева текут провода, внизу справа мелькает бордюр или даже поребрик, я стараюсь не думать про "взаимность", скрип и кошку, но во мне ничего не ломается, а продолжает жить, гибко и тягуче, намекая на бесконечность или хотябы на полубесконечность. мне никуда не уйти от себя, потому что рано или поздно я все равно вернусь домой, потому что меня научили не ломаться, не забывать, а жить с этим всем, тянуть мелкоячеистую сеть, утяжеляющуюся с каждым днем.

меня не предупредили, как чувствует себя живое, которое не ломается, но раз за разом гнется в одном и том же месте. твердому и мертвому все равно. сломалось - и ладно. а живое - оно чувствует, как выкручиваются его очень гибкие сочленения, как тянутся с треском, но не рвутся жилы, как продолжает в живом жить то, чему давно пора умереть.

может быть, поэтому живому так нравится смотреть, как ломаются сигареты в руках...

воздух мутный от дыма горящего торфа, пахнет сухим запахом жженого пакета, тем, который приятный.
время вышло. я успел.
хочется побыть простым. и живым. две с половиной недели, оставшиеся от лета сейчас обретают тот самый сакральный смысл, который чувствуют только школьники до 9 класса. потом почему-то иначе. конец августа и еще лето.
выигрыш в чем-то важном для меня всегда оканчивается пустотой внутри. выигрываешь - и ничего.
кто-то прыгает, кто-то устраивает праздники, а я верчу в руках свою победу, потом осторожно кладу в сторону и иду бродить по городу, пытаясь понять, а что же изменилось; внимательно рассматриваю пыльные стены, серую городскую полынь, воздух вокруг, людей - и ничего.
это странное тягучее ощущение, как от мести, которая уже не интереса. меня манят пальцем, и я с хрустом сажусь сердцем на крючок, делаю все, что положено делать тому, чье сердце на крючке, страдаю, иду все ближе, и когда я совсем попался, я говорю "ты хорошо сыграла. и я тоже". и здесь бы почувствовать удовлетворение при виде круглых от удивления глаз, но ничего. потому что уже не интересно.
когда результат важен, нет того азарта, который позволяет радоваться потом. есть очень простое "я делаю, потому что не могу по-другому".
хотя, все же есть что-то цепляющее в этом равнодушии, ощущение, что в тот короткий промежуток, когда старая игра выиграна, а новая не начата, все же можно увидеть что-то важное. для этого и безразличие. чтобы не отвлечь и не помешать. посмотрим, что мне удастся увидеть за последние две с половиной недели лета. может быть ничего.
хорошая штука, это ничего. лучше не придумаешь, чтобы все начинать сначала.

было время, когда он был твоим наваждением. ты комкала плотные розовые бумажки и пыталась понять, как это - бумага превратит твою тоску в счастье. ты пела с осенью, ты перебирала листья и рисовала свое чудо по эмалевому осеннему небу. ты ждала. у тебя были безумные глаза, твои руки превращали все, к чему ты прикасалась в воспоминение о нем. казалось, еще немного и пространство изогнется, чтобы под твоими пальцами оказалась его рука, потому что это было единственным местом, где его так ждали. осень была солнечная и теплая. ты была его обещанием полета.

это было странное время, тогда я почти поверил, что любовь может зажигать звезды.

было время, когда он был твоей страстью. я удивлялся, что бумага не вспыхивала, когда ты думала о нем. я старался не смотреть в твои глаза, потому что не хотел понимать это чувство, боялся, что оно хоть краем заденет меня и заставит ехать в другой город, бить его по голове чем-то тяжелым и везти к тебе. мне было сложно понять, почему он все еще не валяется у твоих ног, ведь даже мне хотелось выть. зима была длинная и монотонная. я к ней даже привык, и не мог понять, как она может кончиться.

мне казалось тогда, что любовь в таком количестве может убивать, если что-то ослушается ее приказа.

потом настало время, когда он стал твоей болезнью. ты стала тихой и нежной, ты была готова на все, ты забыла гордость и честь. твои чудеса протекали сквозь пальцы, в окна отчаянно дуло, а зима не хотела кончаться. время тянулось невыносимо, в глазах плескалась боль. твое безбашенное безумие стало уступать место рациональности. весна все же началась. такая человечья весна.

вполне может быть, что от любви умирают, но ты решила не умирать - это ведь смешно и глупо - умирать от любви весной.

ты говорила потом, что вы стали друзьями, что несмотря ни на что, он тебе так дорог, что нежность никуда не делась.
от тебя перестало веять безумием, ты давно любишь другого, здорово и правильно, в тебя чувствуется уверенность и твердость.
тебе не нужны больше наваждения, страсти и болезни...

скажи мне, почему он теперь одинок? скажи мне, почему даже в самую сильную жару в его душе гуляет зимний ветер? скажи мне, почему его жизнь,состоит из удушливо одинаковых дней? скажи...
впрочем ты ему ничего не должна, он ведь тебя никогда не любил.
только почему что-то невыносимо неуместное есть в том, что жизнь жирным пеплом оседает на его плечах. который килограмм уже.
скажи мне, твой теперь друг когда-нибудь взлетит?

иногда мне начинает казаться, что я не переживу это лето.
потому что на вершине горы воткнута игла, а на кончике иглы балансирует та самая песчинка, с которой начнется лавина. я уже чувствую, как меня притягивает эта песчинка, руки тянутся чтобы нарушить это хрупкое равновестие. уже почти, но не совсем еще. кончается трехгодичный цикл, все хорошо, все замечательно, но хагал выжигает все. в спину дует настойчивый ветер : иди же, ну иди! не хочется покидать такой насиженный мир, но он кончается, у меня есть милое отсутствие выбора: пропасть вместе с ним или рвануться куда-то еще.
неужели ты не чувствуешь, что здесь нет ничего, здесь вытекло время, здесь испарилась магия, здесь сгорело твое тело и истончилась душа, здесь все износилось, а ты все еще пытаешься вытянуть хоть немного, хотя каплю жизни из этой сухой шкурки, - говорит ветер, - пожелай - и я сброшу песчинку, чтобы никогда больше не было как раньше. скажи нет, скажи никогда, поставь точку, никто не сделает это за тебя. ты кончился, пора начинать сначала. иначе ты останешься здесь один на один со своим пустым взглядом, никто не остановится, чтобы посмотреть как ты проигрываешь.
осталось совсем немного времени, чтобы вбить в голову: сейчас или никогда. чтобы поверить, чтобы шкурой почуять, что дальше - ничего, ничего не получится само собой, что не выплыву, если не отвяжу гирю с ноги. сэйвов больше нет, жизнь осталась последняя.
в этой катастрофе есть только один корабль, который может увезти с тонущего материка, и мой страх оказаться на его борту - это не то, ради чего стоит жертвовать жизнью.
ждите меня на другом берегу, только не долго. потому что если не получится сейчас, не получится никогда.

чсв окончательно сожрало мой моск. считайте меня комсомольцем мерской паскудной скотиной. мнеплоховсехненавижупойдуубъюсебя.
поеду куплю гамак, повешу в лесу и буду там читать книжку.
патамушта я так больше нимагу.

ты мне снишься в странное время, когда вроде бы уже сто лет одиночества я иду по совсем другой дороге, по-другому живу, думаю, пью. но вдруг, в перерыве между дневными волнами жары, мне снится, как ты выходишь из метро, идет снег, деревья вокруг пушные и белые, а под ногами лед, скользкий, ноги срываются, когда я бегу, проходят долгие минуты, пока я пробегаю эти десять метров, а в голове бьется мысль "и все же они ошиблись, они соврали, что тебя больше нет". мы сталкиваемся и я тебя обнимаю и держу долго и крепко, так долго, насколько позволяет это пространство сна, и что-то говорю, а ты просто молчишь и ощущаешься, это самое важное - не говорить, просто позволить чувствовать себя. а продолжаю говорить, молча, не открывая рта, я говорю мыслями, ведь все равно это сон и ты услышишь. а они стоят вокруг удивленные, не понимают, почему я говорю и смеюсь.
и тут я обязательно просыпаюсь, не получается удержать сон, потому что кот прыгает вокруг, потому что по лицу бьет ветер из форточки, а из крана вдруг начинает нестерпимо громко течь вода. я вскакиваю, бегу выключать воду, потом возвращаюсь в комнату. зажмуриваю крепко глаза, вспоминаю, и открываю. нет. еще раз. опять нет. и откуда берется эта дурацкая детская уверенность, что если зажмурить глаза, а потом открыть, то можно обнаружить то, что хотел. что я вот прямо сейчас смогу увидеть тебя и сказать: "привет, друг". я до сих пор не могу понять, как это - говорят, я тебя теперь никогда не увижу. и я готов верить во что угодно, в переселение душ, в жизнь после смерти, только зачем, ведь даже они не предлагают мне возможности увидеть тебя как я помню. и еще раз сказать.
и память начинает раскручиваться назад, я не хочу, я уже знаю как это бывает, а она все равно. вспышкой - мы трясемся в метро, ты мрачно смотришь из-под козырька; мокрый снег, черный блестящий асфальт, около ст. м. октябрьская; лавка у моего дома и сугробы по пояс; водка втроем у тебя на кухне; долгий взгляд на монорельсовую дорогу - "я обязательно прокачусь, когда достроится"; пустое вднх, белая лавка с черными ножками, за спиной голубые, мать их, ели, ворох рожков в сине-розовой обертке, глухо доносится что-то из ддт.
хорошо, что я уехал из москвы. где-то там осталось все, и эта память тоже. здесь некому напомнить своим пристуствием о том, как мы бывали все вместе, здесь нечему напомнить о том, как мы вместе бродили. я уже сто лет иду по совсем другой дороге, и рядом нет никого из тех, кто был. и все же я вспоминаю.
прости, я знаю что так нельзя.

млять. мне срочно нужны ласты и клей....

холодным летом так не хочется выходить на улицу. смотришь, как дождь отражается в лужах кругами, капля за каплей, капля за каплей. посмотришь - засмотришься, да развернешься и пойдешь в кладовку, полтора на плотора, со свечкой и четками, сидеть на тюках - собирать мир на коленках. бусина за бусиной, распустить, да пересобрать.

бредешь вдоль сетчатого забора, опутанного сверху колючей проволокой, и понимаешь - вот он, замок спящей принцессы, и не проволка это - трении, сквозь которые должен прорваться рыцарь к своей суженой, только вот смешно - в заборе-то дырка. тернии терниями, а не надо их преодолевать. все очень просто и принцесса давно никому не нужна. среди пропитавшихся пылью стекол, среди уже много лет ржавеющих без движения станков, по комнатам с огромными потолками бродит она, давно проснувшаяся, королевна заброшенного завода. порой она по-долгу стоит у разбитого окна на южной стороне, теребит рукав серого платья из марли и паутины, и смотрит то сквозь стекло, то сквозь пустоту на мир за предлами ее жилища, привычно разрывается между страхом и желанием выйти хоть на пять минут. потом все же подходит к двери, берется за ручку, но вдруг вспоминает о важном деле, и спешит по крытым переходам, по жестяным квадратным трубам, через цеха и коридоры, подальше, мимо пожарных щитов и схем, поглубже, туда, где в подземных подсобках капает с потолков вода, где надо внимательно прясть взглядом кружева расрастающейся плесени, а то, не дай бог, спутается точный узор - и распускать, начинать все сначала.
а снаружи, в разлитом по двору жаре, стоят без движения густые заросли полыни и пижмы, источая солнечно-травный аромат, колышущийся, не растекающийся, словно цельный кусок чего-то вязкого. вьющаяся ползучая трава оплетает темно-бурые куски железа странной формы, время-трава. если не дергаться, то можно увидеть, как она растет, как размалывает камни в песок, пробивается сквозь заплаты асфальта, пронзает металлические щиты. нежная и страшная в своей зеленой нежности, в своих трогательных белых цветочках, из которых по осени выходят ее дочери - наследницы этих ненужных владений.
у входа, через который не входят, сидит сторож. его человечья форма местами облупилась и выцвела от яркого и жаркого солнца. беднягу некому отреставрировать, некому подкрасить коричневым белесые глаза, да заменить седые волосы на цветные. он и говорить-то уже лет десять, как разучился... когда-то он должен был заботиться о спящей девице, протирать ее от пыли, снимать паутину с ресниц, полировать до блеска ее губы, а когда явится принц - благославить их союз, смахнув старческую слезу. но завод кончился задолго до того, как она проснулась, поэтому принцесса даже не видела своего благодетеля, и некому было рассказать, зачем она, и какой судьбы ей следует ждать.

я часто прихожу к этому заводу, здесь спокойно и никогда не бывает людей. иногда мне кажется, что я вижу тень принцессы за стеклом, или что старый сторож шевельнулся - не знаю даже, обман зрения это или правда, но пока мне не достает сил переступить границу, войти через дыру в заборе внутрь. мне интересно, но кто знает, что делают в наши времена с принцами, особенно если принцеса давно проснулась, и с какой целью у комнат ее завода были сделаны такие высокие потолки...


свечка догорела, четки вновь распущены, надо только собрать как было - и можно открывать дверь.

утром будет похмелье.

в этом году тебе будет 50. и, может быть, что-то изменится.
в детстве ты хотела рисовать, но постеснялась идти в группу, где маленькие дети рисовали на порядок лучше. а родители не настояли.
потом и некогда было, работа, учеба, замужество, дети, все как положено, все как у людей. мирное семейное вроде бы счастье. только, когда ты напивалась, ты всегда спрашивала :" А что вы будете делать, когда я умру?", а в глазах стояла тоска и пустота, странная для человека, который считает себя счастливым. я знаю, ты всегда боялась быть ненужной, потому что единственный смысл твоей жизни и был как раз в том, чтобы быть кому-то нужной. не быть пустым местом. не растаять в воздухе, когда последний из нуждавшихся скажет: " Спасибо тебе, дальше я сам."
ты просто забыла о том, что если ты уже не нужна человеку, то он может просто тебя любить.

а больше всего ты хотела быть нужной мне, потому что, наверное, чувствовала, что именно я уйду обязательно. поэтому с самого начала ты меня учила быть беспомощным. поэтому я не умел хотеть, и не умел делать, не умел быть сам. впрочем, я тебя не могу винить, ты не могла иначе. и ты была счаслива. но даже такой, я все равно ушел, потому что я тоже не мог иначе.
а ты... что тебе оставалось еще, кроме как пытаться тянуть за нитки, привязанные к больным местам, да смотреть на меня нарочито больными глазами: " Не уходи, только не уходи, неужели ты не видишь, как я становлюсь пустой...".

и рядом с тобой начала материализоваться тень меня-каким-я-был-раньше. каждый раз, когда вы встречались, я чувствал, как ты пытаешься впихнуть меня в этот образ, подравнять на мне углы, чтобы я больше походил на тот фантом, которому ты была нужна. и ты не видела меня живым, не замечала, что я тебя люблю, теперь особенно, когда я могу любить по своему выбору, а не потому что не могу без тебя.
мне жаль, что ты меня теперь совсем не знаешь.

впрочем, в этом году тебе будет 50, и может, что-то изменится.
если все получится, то я подарю тебе краски, мелки, карандаши, - и рисуй. вспомни, чего ты хотела в детстве. для того, чтобы не быть пустым, не обязательно держать при себе тех, кто без тебя не может, для этого достаточно быть собой. рисуй - и ты увидишь, что внутри тебя океан, бирюзовый, переливающийся, полный причудливой жизни. разверни крылья и лети над ним чайкой, лети - и рисуй. внутри тебя много такого, чего ты никогда не видела. рисуй. быть может, если ты станешь собой, ты увидишь и меня рядом, увидишь, что я никуда не уходил, что я всегда любил тебя, позади обид и непонимания, позади жалости и необходимости.
а как же еще...
а когда ты полетишь, ты поймешь, что те, кому ты нужна, только держат тебя.
но я тебя просто люблю.
рисуй, мама. лети.

ну что, все сындульгировали на день победы?